О книге М.Шалева «Голубь и Мальчик».

Меир Шалев

Меир Шалев

Бывает так: прочитаешь хорошую книгу — и захочется узнать, что другие читатели о ней думают, сравнить свои мысли с их мыслями, свое восприятие с их. Ну вот, отправился я посмотреть, понравилась ли людям книга «Голубь и Мальчик» израильского прозаика Меира Шалева, которую я только что прочел и которая мне понравилась.
В основном, авторы отзывов книгу хвалили, кто за что. Но попалась и вот какая рецензия, её в числе других можно увидеть здесь (привожу ее полностью):

Везёт мне в последнее время на гаденьких героев, от чьего лица ведётся повествование. Главный персонаж в «Голубе и мальчике» — как раз из тех типчиков, которых хочется в какой-то момент чтения огреть лопатой, а ещё более неприятно то, что мы видим его глазами, ведь как раз в его глазах он всегда прав и няшенька. На деле же он никакой не няшенька, а самодовольный жопошник, за которого всю жизнь проживают другие, а от только недовольно сучит ножками, разевает рот и жалуется, что вот другие за него жизнь прожили, но всё ему не так, сделали плохо, а ну переделывайте. Сытый еврейский мальчик, который очень умело использует собственные жизненные обстоятельства, чтобы другими манипулировать, а самому всё время в белом плаще оставаться.

Можно подумать, что это идёт в минус книге, но нет. Главный персонаж не обязательно должен быть херувимом, с которым себя непременно надо ассоциировать и умиляться. Да, главный герой говнюк, причём эдакий говнюк исподволь, не сразу просечёшь. Зато выписан он весьма убедительно. Да и когда ещё выпадет шанс посмотреть на мир глазами убеждённого в извечной собственной правоте мелкого говнюка?

Что я могу действительно вменить в минус — так это некоторые диковатые выверты сюжета, призванные если не слезу выдавить, то уж точно драматизма нагнать выше крыши. Не буду спойлерить, но есть там один дикий физиологический момент, похожий на ту историю что во время войны пуля прошла через мошонку солдата и застряла в матке медсестры, после чего от следов спермы на этой пуле она забеременела. Слава б-гу, что автор даёт и реалистичное толкование этой истории (кто вдруг проглядел этот момент — мама главного героя рассказывает правду младшему сыночку, любимому, хотя старший сын убеждён всё-таки в чудесах). Вообще, картинность некоторых сцен зашкаливает.

Однако минус неестественности некоторых сюжетных моментов с лихвой восполняется мастерством рассказчика и красотой слога автора. Он не то чтобы действительно безумно красивый, он очень ладный и красочный. Визуальная картинка вырисовывается до последнего волоска на бороде старого Папаваша, кисловато пахнут помидоры с базиликом, глухо кричат журавли и вокруг множество цветов, описанных до мельчайших оттенков. При этом описаний не чрезмерно много, а как раз ровно столько, сколько надо. В итоге я понимаю, что книга хорошая, даже очень, но не моя, полюбить я её не смогу. Интересный опыт, который повторять я бы не стала.

Никак не могу согласиться с такой трактовкой главного героя романа. Это живой человек со своими недостатками, которых у него, возможно, меньше, чем у автора рецензии. Он этими недостатками не гордится, он их осмысливает. Да и какие у него недостатки, если вдуматься? То, что он физически несовершенен, по сравнению с рослыми и красивыми членами его старой и новой семьи? Или, может быть, то, что нерешителен и несколько рефлексивен? Ну, не всем же быть решительными, правда? Не всем быть командирами на белом коне, не всем находиться на переднем крае борьбы и труда, не всем возглавлять корпорации. Есть у нас на Земле место и для скромных, и для нерешительных, для созерцателей и тихих романтиков.

а ещё более неприятно то, что мы видим его глазами, ведь как раз в его глазах он всегда прав и няшенька

А чьими же глазами мы должны видеть? И, кстати, самолюбования в Яире я что-то не особенно не заметил. Жить с собою в мире, принимая себя таким, как есть – большое искусство.

Яир, Яирик, как его называет отец («Папаваш») – мечтательный, любящий, не лишенный чувства юмора человек, всю жизнь пытающийся разобраться в собственном прошлом, в том, какое место в жизни ему предназначено, в отношениях между людьми.

«Между мною и близкими мне людьми — родителями, братом и женой — есть несколько отличий. О некоторых я уже говорил, о других расскажу сейчас: они — и она тоже — ощущают небо, что над их головой, и твердь, что у них под ногами, а я — бумажный змей с оборванной нитью. Они — особенно она — дерзают, а я — колеблюсь. Они — и, уж конечно, она — решают и делают, я же довольствуюсь желанием и надеждой. Как люди на молитве, как молоток, что раз за разом бьет в одну точку. Всегда теми же словами, всегда к тому же востоку. Со своими близко посаженными и темными глазами, со своей жаждой странствий и страхом перед переменой мест, со своими упованиями и боязнью их исполнения я порой кажусь единственным евреем в нашем семействе».

Он чувствителен по своей природе, он прислушивается к своим ощущениям, интуиции. Иногда решение принимает не он, а его подсознание:

«Еще два воспоминания остались у меня от этого утра. Ощущение, будто дом провожает взглядом мою удаляющуюся спину, и тот факт, что, поднимаясь с проселочной дороги на главную, «Бегемот» повернул свой нос не вправо, а влево. Так он дал мне понять, что я еду не в дом Лиоры Мендельсон в Тель-Авиве, а в контору Мешулама Фрида в Иерусалиме».

Да, он смирился с тем, что им руководят. Да, за него зачастую думают другие – мама, Мешулам, Лиора, Тирца.

С чем-то он соглашается, а с чем-то нет. Но он не скандалит, а несогласие сове высказывает довольно робко и без надежды на то, что его послушают. Такова, например, его жизнь с Лиорой, полновластной хозяйкой дома, да и его самого (до поры до времени).

Внутреннего протеста хватает на то, чтобы тихонько подыскивать себе дом, место, где он будет находиться в гармонии с окружающим миром. Эти поиски – не просто стремление убежать от действительности, это еще и желание исполнить напутствие горячо любимой матери.

С этого, собственно, начинается роман:

     Пошел я искать себе дом. Иные люди идут стрелять, в себя или в других. А я пошел искать себе дом. Дом, который успокоит, дом, который исцелит, дом, обновляя который обновлюсь и я сам, и мы исполнимся благодарности друг к другу.
     Пошел. Опоясал себя щедростью неожиданного материнского подарка, укрепил сердце желанием исполнить ее волю, вооружился ее наказом, в слова которого вплетались нити раскаяния:
     — Возьми, Яир. Иди, найди себе дом. «Место для ног твоих». Чтобы было и у тебя свое место. Дом, в котором уже жили до тебя, — наказала она, — маленький и старый, поднови его немного… — Замолчала на мгновенье, перевела дух и откашлялась. — И не забудь: в старом поселке. Чтобы вокруг уже поднялись молодые деревья, лучше всего — кипарисы, но и старое рожковое дерево тоже хорошо, и трава чтобы росла в трещинах между плитами тротуара.
     И объяснила: в старом поселке уже сведены старые счеты, и бывшие враги уже притерпелись друг к другу, а любовь — настоящая, большая любовь, а не мелкие и суетные страстишки — тоже уже успокоилась, и больше нет нужды гадать и сил еще что-то искать.

Можно поспорить и с тезисом о «неестественности некоторых сюжетных моментов». Хотя да, у меня тоже возникли сомнения в достоверности двух сцен в книге.

Первая из них, о которой упомянуто в рецензии, действительно показалась мне неправдоподобной. Но без нее не было бы книги! Именно такой поворот делает ее запоминающейся. Когда через 30 лет у вас спросят, о чем эта книга, вы скажете что-то типа: «А-а, это о том, как один юноша перед лицом смерти…» и добавите, что он сделал (а я добавлять здесь не буду, чтобы не лишать вас интриги сейчас). Кроме того, жизнь иногда подкидывает такие выверты, такие не укладывающиеся в сознание сюжеты, перед которыми данный эпизод просто меркнет. В том-то и дело, что монотонность и предсказуемость просто обязаны наталкиваться на не укладывающиеся ни в какие шаблоны события и явления. Иначе – тоска зеленая.

Другая сцена – встреча Яира с голубем, ближе к концу книги. Признаюсь, я не понял ее тайного смысла. И это, пожалуй, единственное, что меня смутило по-настоящему. Объяснения у меня нет. Но, может, это и хорошо? Может, это и есть намек на то, что не все подлежит осмыслению?

А вот с последним абзацем рецензии я согласен. Слог автора мне тоже по душе. Он и правда «ладный и красочный». И «описаний не чрезмерно много, а как раз ровно столько, сколько надо».

В итоге я понимаю, что книга хорошая, даже очень, но не моя, полюбить я её не смогу.

Жаль, что не ваша. Но что моя – это точно.

Сохранить

Сохранить

Сохранить

Сохранить